Человечец

* * *

...а теперь, если ты не отказался от этой мысли, ты меня послушай. Это письмо прислал мне папа, когда мне было шестнадцать с половиной лет. Я уехала в Архыз — на базу, от школы. Ну и написала там чё-то им, какую-то записку. Я же писала не письма, а записки, сам понимаешь. И папа мне на это написал в Архыз; это первое письмо из той серии. Ну слушай. «Здравствуй, дорогая доченька...» Мой отец никогда не был ласковым, теплым и комфортным человеком. К сожалению. Но письма — я вот сейчас читаю и чувствую это тепло. Почему он его не проявлял, когда надо было это проявлять. Но это уже отдельный разговор, когда-нибудь поговорим. «Здравствуй, дорогая доченька! Письмо твое получил, большое спасибо за поздравления и добрые пожелания. Как ты там живешь, чем вы заняты? Твои письма очень коротки, и по ним не составишь четкого представления о вашем житье-бытье. Приехали вы в новые места, славящиеся чудными пейзажами, красотой, романтикой, и ты могла бы поподробнее описать нам их. Одни горы чего стоят. Когда смотришь на них издали, они представляются загадочными, сказочными, возвышенными, они будят мысли, заставляют задуматься. Когда приближаешься к ним, они поражают огромностью нагромождений и бездн, звуками природы, красотой красок и их сочетаний, своими контрастами и в то же время своей гармонией. Они своими рельефами олицетворяют природу, ее величие и вечность. Скажу тебе к слову, что я очень люблю горы. Больше, чем, например, степные просторы или даже море. Когда человек поднимается на возвышенность, он как бы приподнимается над миром. Его взор раздвигает горизонты и вширь, и вглубь. Даже как-то думается свободнее, мысли становятся яснее и возвышеннее. Горы как бы возносят человека над повседневными заботами и трудами, расширяют и углубляют его зрительный и мысленный кругозор. Вот почему я люблю горы. Не знаю, всё ли ты поймешь, о чем я говорю...» Ну да, дурочка шестнадцатилетняя. Это он правильно. «...А если еще подумать о людях, которые жили когда-то там, где живем или бываем мы, об их чувствах и мыслях, которые бились в их сердцах и умах и которые потеряны для нас, потомков, то это уже глубокая философия. Может быть, и хорошо, что эти чувства, страсти, мысли предков забыты для потомков — потому что не отягощают их. А может быть, и не хорошо. Я говорю это для того, чтобы подчеркнуть: полезно, когда бываешь в новых местах, попытаться узнать побольше о людях, которые раньше, до тебя, населяли их. Надо интересоваться историей, спрашивать, узнавать. Как много тогда откроется интересного. Не буду тебе писать о наших домашних новостях. Их не много, и о них, по-видимому, писали тебе мама и Лёня. Скажу только, что сегодня Лёня второй раз был у зубного врача, и она поставила на зуб ему пломбу. Я с шестого августа иду в отпуск, и тогда будет возможность почаще бывать на озере. По правде говоря, я там еще ни разу не был в этом году. Сейчас погода у нас стоит прохладная — сегодня всего 25 градусов, вчера тоже было вроде этого. Одним словом, охотников купаться в озере, видно, очень не много. Будем, однако, надеяться, что август будет теплым, и нам удастся покупаться. Все мы целуем тебя, Оля, и ждем с нетерпением твоего приезда, потому что порядочно соскучились. Твой папа». Первое августа, тысяча девятьсот семьдесят третий год. Нормально, да?

...сынок, я тебе буду читать до утра. Сколько их всего? Пять или шесть, не помню; пять точно. Значит, слушай. Короче говоря, я училась в Ставрополе. Я сходила с ума в этом безумном техникуме. Я хочу просто тебе предысторию рассказать того, что написал папа. Я сходила с ума оттого, что вообще там нечего мне было делать, это вообще был бред сивой кобылы, как я туда попала — не знаю. Но это уже другой разговор. Короче говоря, значит, я написала, что вот, мы с девчонками пошли на фильм. Назывался он «Семья Ивановых», даже не советую тебе его смотреть. Ну, короче говоря, родители тащат сына в институт, родители высокопоставленные, сын не хочет и, короче говоря, сопротивляется всячески, всех их на хрен посылает, а родители рыдают: мы можем, а ты не хочешь — словом, конфликт отцов и детей. Теперь этот сын знакомится с девушкой из простой рабочей семьи, та самая семья Ивановых, семья металлургов. И вот ты знаешь, он приходит на завод, этот сын, и обалдевает — следит, как льется металл, он заворожен этим зрелищем, он хочет здесь остаться, ну и всякие остальные слюни и сопли социалистического периода, ты понял. Типа того что не надо всем быть академиками, надо работать, вот такой смысл этого фильма. На нас он произвел впечатление, там же еще актер-красавец был, Николай Ерёменко младший. Мы с девками сходили, все прям чуть ли не плакали над этим фильмом. Такая фигня, вот как я сейчас понимаю — не хочет учиться в институте, увидел металл, заплакал, решил, что это его призвание. Я написала родителям разносное письмо на предмет того, что вот — папа и мама, типа того что, нас заставляют, ля-ля-тополя, а мы, может, другого чего-то хотим, ну ты понял. Ну, папа получил это письмо, и вот он написал. Больше того, они сходили с мамой и посмотрели тот фильм. «Здравствуй, Оля. Мы с мамой воспользовались твоим советом и внимательно посмотрели кинокартину “Семья Ивановых”...» Мои мама и папа не ходили в кино лет тридцать до этого! «...Мама написала тебе что-то по этому поводу, мне хочется также сделать некоторые замечания. Во-первых, я не нахожу, что это эта картина чем-то особенно выделяется из ряда обычных картин, выполенных, как говорят, по социальному заказу — то есть на что-то нацеливающих публику и главным образом молодёжь. Обычная дюжинная лента. Но в ней есть, конечно, положительные стороны», двоеточие. «Она воспитывает трудолюбие, показывает простых людей, находящих творческую струю и удовлетворение в обыкновенной работе, ладящих между собой и с окружающими, то есть вполне вполне респектабельных и приятных. Некоторых эта картина может даже восхищать, потому что возникает приятное чувство, что увидел простую, осмысленную и содержательную жизнь добрых и умных людей. К тому же, картина хорошо, счастливо заканчивается. К тому же, прекрасно играют давно признанные публикой хорошие актеры», многоточие. Дальше пишет папа: «Это письмо я начал писать позавчера, одиннадцатого января. Вчера я весь день до вечера был на работе, а сегодня, тринадцатого, как и намеревался, продолжаю его. Но вчера было получено уже письмо от тебя с соображениями по поводу маминых мыслей относительно кинокартины. Я сначала всё-таки выскажу свои замечания о картине, как они возникли у меня с самого начала, а потом уже скажу о твоих соображениях, изложенных во вчерашнем письме. Так вот, картина эта сделана по социальному заказу. Я не буду говорить о ее отрицательных качествах, дело не в этом. Мой взгляд — частный взгляд отдельного человека. Основная идея фильма обусловлена этим самым социальным заказом. Но это не голая, не упрощенная мысль. Она углублена еще теми соображениями, что, мол, в нашей обширной и многообразной действительности всяк может найти себе широкое поле деятельности в заданном направлении. В том числе даже такие ершистые парни, как Алексей. При этом авторы картины, как и в других случаях — кинокартинах, постановках, повестях и рассказах, публицистике — всегда из-за тактических соображений — всё-таки, это же молодое поколение, наша смена, наше будущее — принимают всегда сторону молодежи, солидаризируются с ней, не преминуя часто в угоду ей лягнуть старшее поколение родителей, которые, дескать, не понимают молодежь. И только авторы одобренных произведений, как попечитель-наставник, озарены даром молодёжеведения. На мой взгляд, это нечестный, неумный, вредный и опасный прием, к нему прибегают весьма часто. Если б я попытался найти, например, статьи в молодёжных или иных изданиях, которые я мог бы показать сыну или дочери и сказать: вот смотри, в этих своих выкрутасах ты неправ или неправа, то таких статей не нашел бы. Наоборот, таких, где молодёжи потрафляют, весьма распространены. То же можно сказать и о кинокартинах. Такое положение изолирует родиетелей, обессиливает их, и в результате с какой-то частью молодых родители оказывают беспомощными. Это завело бы чересчур далеко, если б молодежь не находила сама в себе силы, чтобы уверенно ориентироваться и без натужных надрывов занимать свое место в жизни. И, как ни странно, эта разумная обоснованная ориентировка происходит всегда в согласии и единомыслии с родителями. Может быть, за редким исключением. Вот что интересно и весьма важно. Однако определенная часть молодежи этого не замечает и может быть из-за духа противоречия не хочет это учитывать. Конечно, человек волен выбирать себе любую область и любой, так сказать, ранг деятельности. Но каждый должен стремиться давать обществу или своему народу максимум того, на что он способен, оставаясь честным с людьми и с самим собой. Всё равно, кто бы он ни был — продавщица или учительница, грузчик или инженер, сталевар или врач, колхозник или профессор, моряк или академик, доярка или министр. Но я считаю, что если человек с данными на то, чтобы быть хорошим математиком, будет мечтать о том, чтобы пристроиться рабочим в магазине и со временем добиться места заведующего, то он делает ущерб обществу и губит себя, перечеркивая свои творческие способности и возможности. Талантливый или одаренный школьник с задатками исследователя, вникающий в генетику, химию, физику или в какой-нибудь другой предмет, устроившись учеником токаря, сталевара, шофера — поступает необдуманно, нерационально. Хотя сами по себе профессии рабочего, токаря, сталевара отнюдь, конечно же, не зазорны. Если б у Алексея...» Это он говорит о герое фильма, понятно, да? «...были бы необходимые способности, то, полюбив металлугргию, ему бы лучше стать инженером-метлалургом — куда более широкая область для приложения своих задатков творчества, чем довольствоваться местом ученика или рабочего. Другое дело, если у него этих способностей не хватает или совсем нет. Тогда будет хорошим рабочим. Можно, разумеется, возразить: со временем он может стать таким инженером. Но я сомневаюсь, уж очень он отбрыкивается от знаний, от устремления владеть ими, разыгрывая этакого разочарованного, философски ищущего себя, вместо того чтобы по-деловому попытаться самому разобраться в своих претензиях и идеалах. Думается мне, что неспособен он не только на кропотливый, черновой, не всегда приятный труд, но у него нет вообще достаточных знаний, чтобы поступить в институт, у него нет необходимой закалки, чтобы выровнять и пополнить эти знания до нужного уровня. А чтобы сказать новое слово в любой области, надо иметь знания. Но хороший рабочий из него вполне может получиться. Вот ему указывают возможный путь приобщения к общественному труду. Несмотря на свою занозистость и самостоятельность, он вынужден всё-таки прислушаться к советам других — в данном случае, Иванова. Согласен с тобой, что Лёшка может стать героем...» Я ему написала, что только такие парни могут стать героями, ля-ля-тополя. «...Лёшка может стать героем, для этого особых знаний не требуется. Ты правильно пишешь, что он не хочет жить по указке. Но эта его строптивность никак не кажется обоснованной. Если у него нет способностей и возможности поступить так, как советуют родители, тогда, конечно, это убедительно, и отец — ну, просто ошибается в своей оценке сына, преувеличивая его знания и задатки. Но вот то, что, как ты говоришь, человек ищет свою дорогу, про Алёшку сказать нельзя. Он ее — не ищет. Он ждет, что она за него сама откроется. Он пассивен в поисках своей дороги, и это очень важный момент. Неизвестно, сколько бы он ее проискал, если бы не помог ему советом Иванов и если б не вынуждали обстоятельства. Неверно, на мой взгляд, и то...» Я писала, что наше время бедно такими яркими людьми, как Алексей — а папа пишет, что «...неверно, на мой взгляд, и то, что наше время бедно такими людьми, как Алёшка — наоборот, их сейчас очень много, чересчур много, и они являются продуктом эпохи. Они — характерный штрих нашего времени. Только ты смотришь на них как на какую-то самобытность и чуть ли не источник прогресса, а по-моему, основной чертой является неприкаянность, пассивность и может быть растерянность, обусловленная определенной совокупностью причин, обстановки. Особой ценности они не представляют, поэтому им предлагают черновую работу. Что касается твоих мыслей о работе, важности творческого подхода, со всем этим можно согласиться. Но я все-таки считаю, как уже говорил, что надо стремиться к максимальному, на что способен. И надо быть готовым к тому, что в любой работе, даже самой интересной, на подступах к вершинам много рядового, рутинного, часто утомительного и скучного труда. И вообще говоря, любой добросовестный труженик достоин уважения. В связи с этим мне вспоминается один маленький, но весьма впечатляющий рассказ Ивана Бунина «Бернар», написанный автором незадолго до своей кончины. В этом рассказе Бунин описывает предсмертные часты моряка Бернара, который плавал с Мопассаном вдоль берегов Средиземного моря. “Бернар худ, ловок, необыкновенно привержен чистоте и порядку, заботлив и бдителен. Это чистосердечный, верный человек и превосходный моряк. Так говорил о Бернаре Мопассан. А сам Бернар сказал про себя следующее: “Думаю, что я был хороший моряк”. И вот Бунин живо, ощутимо представляет, какую именно мыcль хотел высказать Бернар своими последними словами. Некоторые суждения Бунина могут показаться смешанными с мистикой. но по-моему, в своей сути они изумительно верны. Бунин пишет: “А что хотел он выразить этими словами? Радость сознания, что он, живя на земле, приносил пользу ближнему, будучи хорошим моряком? Нет. То, что бог всякому из нас дает вместе с жизнью тот или иной талант и возлагает на нас священный долг не зарывать его в землю. Зачем? Мы этого не знаем. Но мы должны знать, что все в этом непостижимом для нас мире непременно должно иметь какой-то смысл, какое-то высокое божье намерение, и что усердное исполнение этого божьего намерения есть всегда наша заслуга перед ним, а посему и радость, гордость”. И вот Бунин, писатель с мировым именем, который бывал временами горд и заносчив, хочет походить на этого честного, безвестного, простого моряка. Он заканчивает свой чуть ли не последний рассказ так: “Мне кажется, что я, как художник, заслужил право сказать о себе, в свои последние дни, нечто подобное тому, что сказал, умирая, Бернар”. Ну вот, кажется, и всё на этот раз. Целую, папа». Тринадцатое января тысяча девятьсот семьдесят шестого года, за десять лет до твоего рождения. Папкины письма я завещаю тебе. Тихо так, негромко, не то чтобы — вот, я завещаю!.. Я тебе просто их отдам. Дневники, папины письма — я оставлю их тебе. А если там Антон захочет что-то прочитать, я скажу: да у Серёги там архив лежит, загляни. Ну если вдруг. Но я думаю, что скорей всего этого не будет.

Метки: , ,
Человечец

Рамазан

...увидела меня — аж задохнулась от возмущения. «Да как ты смела вообще переступить порог моего дома?! Ты сломала мне жизнь». Володя, кстати, рассказывал, обещала с собой покончить, если он её бросит. У неё ведь нет никого, да и внешность, сам понимаешь. А я говорю ей: во-первых, не ори. Во-вторых, дом этот не твой. В-третьих, Володя дома? Нет? Вот и всё. Как пришла, так и уйду.

...вышла, присела на какой-то настил дощатый. Закурила. Сижу, вроде как жду Володю. А жена его вышла — и тоже стоит в дверях. Поняла, видимо, что я не ушла. Расстояние между нами метров пятнадцать, наверное. Делаю вид, что её не замечаю.

...подошёл, спрашивает: «Чего сидишь?» Интересный такой, лет шестьдесят, подтянутый. Я говорю ему: на ты мы не переходили. Отвечаю на ваш вопрос: жду мужчину.

...а давай, говорю, я стихи тебе прочитаю? Хреново мне. И прочитала Тушновой несколько стихотворений. Он предлагал в ресторане посидеть, я отказалась. Но за коньяком он сбегал.

...пойдём погуляем хотя бы? Я согласилась — пойдём. Только просьба: не подумай, что я к тебе клеюсь, но приобними меня. Чтоб она видела. Он осторожно так повернулся, посмотрел.
— Это кто? — спрашивает.
— Моя, — говорю, — соперница.
— Ого, — присвистнул. — Хотел бы я посмотреть на этого мужчину.

...гуляли, да. Пешком прошли через полгорода. Сказал, что улетает в Сочи, взял телефон.

...перезвонил через день, объявил, что вернулся. Оля, говорит, кажется, я влюбился. Спать не могу, делать ничего не могу, выходи за меня замуж.

...долго не подходила к телефону. Наконец сняла трубку и сказала ему очень вежливо: Рамазан, послушай меня внимательно и не обижайся. Наверное, я не совсем правильно себя повела, дала тебе какие-то надежды. Я подумала и пришла к окончательному решению. Нам не надо видеться. И не звони мне. Почему, спрашивает. У меня муж, говорю, ребёнок. Я твоего ребёнка обеспечу всем мыслимым и немыслимым, говорит. У меня четыре магазина, ты ведь знаешь. Рамазан, не в деньгах дело. Просто я не собираюсь менять ничего. Ну а мне что делать, кричит, я жить без тебя не могу!

...перезвонил на следующий день. Ты нужна мне. Да ты себе кучу найти можешь, при твоих-то деньгах, уме, внешности! Это я пытаюсь его утешить. Ты не понимаешь, кричит, мне нужна молодая красивая женщина. Рамазан, так я не молодая! Нет, я понимаю, что тебе не двадцать лет, я реально смотрю на вещи. Ну сколько тебе, сколько? — с таким раздражением спрашивает. Под сорок? Сорок есть уже? Я прямо расхохоталась. Он же видел меня в свете фонарей только, хоть и при макияже. «Есть. Сорок — есть...» Нет, не сказала, зачем. Такой комплимент.

...звонит, а мы как раз с Володей идём по улице. Я прямо при нём разговаривала.
— Слушай, я подумал, может быть, у тебя кто-то есть?
— Ты такой интересный. Я же тебе сказала, что замужем, есть ребёнок, это не убедительно?
И он говорит:
— Нет. Вот это как раз и не убедительно.

...когда первый раз стал угрожать мне, я сдрейфила. Говорил, что вычислить, где я живу, проще простого. Я, стараясь сохранять спокойный тон, говорю ему: о-о-о-о, ну так мы точно не договоримся, что за детский сад. Но испугалась, поэтому всё рассказала Виталику. Он говорит: хочешь, я позвоню ему? Я говорю: хочу. Набрала Рамазана, сразу передала трубку. Этот разговор никогда не забуду.
— Здравствуйте, — говорит, — это муж Ольги.
Предполагаю, что Рамазан сказал ему: «Очень приятно», поскольку Виталик ответил ему:
— Не могу разделить, к сожалению. Так вот, послушайте. Не звоните ей, пожалуйста, больше. Всё равно из этого ничего не выйдет. Понимаете, она никого не любит — ни вас, ни меня, что самое интересное. Она любит совершенно другого мужчину, и даже я ничего не могу с этим сделать.
Видимо, Рамазан опешил. Видимо, спросил, как его имя.
— Виталий меня зовут.
Рамазан сказал, что всё понял, что больше не станет звонить, держитесь там, Виталий.
И действительно, не звонил.
Метки: , ,